Неточные совпадения
Грушницкий мне
не кланяется уж несколько времени, а нынче
раза два посмотрел
на меня довольно дерзко. Все это ему припомнится, когда нам
придется расплачиваться.
И Ерофей медлительно слез с облучка, отвязал ведерку, пошел к пруду и, вернувшись,
не без удовольствия слушал, как шипела втулка колеса, внезапно охваченная водою…
Раз шесть
приходилось ему
на каких-нибудь десяти верстах обливать разгоряченную ось, и уже совсем завечерело, когда мы возвратились домой.
Особенно был раздражен бритоголовый человек, он расползался по столу, опираясь
на него локтем, протянув правую руку к лицу Кутузова. Синий шар головы его теперь
пришелся как
раз под опаловым шаром лампы, смешно и жутко повторяя его. Слов его Самгин
не слышал, а в голосе чувствовал личную и горькую обиду. Но был ясно слышен сухой голос Прейса...
«Сохрани вас Боже! — закричал один бывалый человек, — жизнь проклянете! Я десять
раз ездил по этой дороге и знаю этот путь как свои пять пальцев. И полверсты
не проедете, бросите. Вообразите, грязь, брод; передняя лошадь ушла по пояс в воду, а задняя еще
не сошла с пригорка, или наоборот.
Не то так передняя вскакивает
на мост, а задняя задерживает: вы-то в каком положении в это время? Между тем
придется ехать по ущельям, по лесу, по тропинкам, где качка
не пройдет. Мученье!»
Но путешествие идет к концу: чувствую потребность от дальнего плавания полечиться — берегом. Еще несколько времени, неделя-другая, — и я ступлю
на отечественный берег. Dahin! dahin! Но с вами увижусь нескоро: мне лежит путь через Сибирь, путь широкий, безопасный, удобный, но долгий, долгий! И притом Сибирь гостеприимна, Сибирь замечательна: можно ли проехать ее
на курьерских, зажмуря глаза и уши? Предвижу, что мне
придется писать вам
не один
раз и оттуда.
Но к полудню слухи сделались еще тревожнее. События следовали за событиями с быстротою неимоверною. В пригородной солдатской слободе объявилась еще претендентша, Дунька Толстопятая, а в стрелецкой слободе такую же претензию заявила Матренка Ноздря. Обе основывали свои права
на том, что и они
не раз бывали у градоначальников «для лакомства». Таким образом,
приходилось отражать уже
не одну, а
разом трех претендентш.
Потом он с великим недоумением припоминал несколько
раз в своей жизни, как мог он вдруг, после того как расстался с Иваном, так совсем забыть о брате Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил непременно разыскать и
не уходить без того, хотя бы
пришлось даже
не воротиться
на эту ночь в монастырь.
И
не знал я в сей вечер, что
на завтра как
раз приходится день рождения его.
И сколько десятков
раз приходилось выскакивать им
на чествование генералов! Мало ли их «проследует» за день
на Тверскую через площадь! Многие генералы издали махали рукой часовому, что, мол,
не надо вызванивать, но были и любители, особенно офицеры, только что произведенные в генералы, которые тешили свое сердце и нарочно лишний
раз проходили мимо гауптвахты, чтобы важно откозырять выстроившемуся караулу.
В это время в лесу раздался какой-то шорох. Собаки подняли головы и насторожили уши. Я встал
на ноги. Край палатки
приходился мне как
раз до подбородка. В лесу было тихо, и ничего подозрительного я
не заметил. Мы сели ужинать. Вскоре опять повторился тот же шум, но сильнее и дальше в стороне. Тогда мы стали смотреть втроем, но в лесу, как нарочно, снова воцарилась тишина. Это повторилось несколько
раз кряду.
Мне
не только
не приходилось их подбадривать, а, наоборот,
приходилось останавливать из опасения, что они надорвут свое здоровье. Несмотря
на лишения, эти скромные труженики терпеливо несли тяготы походной жизни, и я ни
разу не слышал от них ни единой жалобы. Многие из них погибли в войну 1914–1917 годов, с остальными же я и по сие время нахожусь в переписке.
Сегодня первый
раз приказано было сократить выдачу буды наполовину. Но и при этом расчете продовольствия могло хватить только
на 2 суток. Если по ту сторону Сихотэ-Алиня мы
не сразу найдем жилые места,
придется голодать. По словам китайцев, раньше в истоках Вай-Фудзина была зверовая фанза, но теперь они
не знают, существует она или нет.
В заливе Джигит нам
пришлось просидеть около двух недель. Надо было дождаться мулов во что бы то ни стало: без вьючных животных мы
не могли тронуться в путь. Воспользовавшись этим временем, я занялся обследованием ближайших окрестностей по направлению к заливу Пластун, где в прошлом году у Дерсу произошла встреча с хунхузами. Один
раз я ходил
на реку Кулему и один
раз на север по побережью моря.
5 ноября, утром, был опять мороз (–14°С); барометр стоял высоко (757). Небо было чистое; взошедшее солнце
не давало тепла, зато давало много света. Холод всех подбадривал, всем придавал энергии.
Раза два нам
пришлось переходить с одного берега реки
на другой. В этих местах Холонку шириной около 6 м; русло ее загромождено валежником.
— Очень редко… Ведь мама никогда
не ездит туда, и нам
приходится всегда тащить с собой папу. Знакомых мало, а потом приедешь домой, — мама дня три дуется и все вздыхает. Зимой у нас бывает бал… Только это совсем
не то, что у Ляховских. Я в прошлом году в первый
раз была у них
на балу, — весело, прелесть! А у нас больше купцы бывают и только пьют…
Ляховский до того неистовствовал
на этот
раз, что с ним
пришлось отваживаться. Дядюшка держал себя невозмутимо и даже превзошел самого Альфонса Богданыча. Он ни
разу не повысил тона и
не замолчал, как это делал в критические минуты Альфонс Богданыч.
Привалов сдержал свое слово и перестал пить, но был такой задумчивый и печальный, что Надежде Васильевне тяжело было
на него смотреть. Трезвый он действительно почти совсем
не разговаривал, то есть ничего
не рассказывал о себе и точно стыдился, что позволил себе так откровенно высказаться перед Надеждой Васильевной… Таким образом ей
разом пришлось ухаживать за двумя больными, что делало ее собственное положение почти невыносимым.
Раз она попробовала предложить очень энергическую меру Привалову...
— Эти комнаты открываются
раз или два в год, — объяснял Ляховский. —
Приходится давать иногда в них бал…
Не поверите, одних свеч выходит больше, чем
на сто рублей!
Мне лично ни
разу не пришлось видеть
на Сев<ерном>
В старом руднике, где они работают, пласт
не выше аршина, место разработки находится в 230 саж. от выхода, верхний слой пласта дает сильную течь, отчего работать
приходится в постоянной сырости; живут они
на собственном продовольствии, в помещении, которое во много
раз хуже тюрьмы.
— Ну, ничего, выучимся… Это карта Урала и прилегающих к нему губерний, с которыми нам и
придется иметь дело. У нас своя география. Какие все чудные места!.. Истинно страна, текущая млеком и медом. Здесь могло бы благоденствовать население в пять
раз большее… Так, вероятно, и будет когда-нибудь, когда нас
не будет
на свете.
Эта новость была отпразднована у Стабровского
на широкую ногу. Галактион еще в первый
раз принимал участие в таком пире и мог только удивляться, откуда берутся у Стабровского деньги. Обед стоил
на плохой конец рублей триста, — сумма, по тугой купеческой арифметике, очень солидная. Ели, пили, говорили речи, поздравляли друг друга и в заключение послали благодарственную телеграмму Ечкину. Галактион, как ни старался
не пить, но это было невозможно. Хозяин так умел просить, что
приходилось только пить.
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни
разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то
не приходилось. Теперь это
на большую досаду его наводило, досадовал он
на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу,
не пришло ему в голову спросить его,
не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
Не придумала вдруг Дарья Сергевна,
на кого указать.
Приходилось либо ей самой «читать погребение», либо просить Аграфену Петровну взять
на себя такой труд. Она грамотная, в скитах обучалась, пригляделась там к порядкам и
не откажется в останный
раз послужить Марку Данилычу и тем хоть сколько-нибудь утешить совсем убитую Дуню.
Бурлачил, в коренных ходил и в добавочных,
раза два кашеваром был, но та должность ему
не по нраву
пришлась: недоваришь — от своей братьи
на орехи достанется, переваришь — хуже того; недосолишь —
не беда, только поругают; пересолил, ременного масла беспременно отведаешь.
— Так и сказал, — ответила Аграфена Петровна. — Терзается, убивается, даже рыдает навзрыд. «Один, — говорит, — свет, одна услада мне в жизни была, и ту по глупости своей потерял». В последний
раз, как мы виделись, волосы даже рвал
на себе… Да скажи ты мне, Дуня, по истинной правде,
не бывало ль прежде у вас с ним разговоров о том, что ты ему по душе
пришлась?
Не сказывал ли он тебе про свои намеренья?
Обедать
приходится сам-друг; но
на этот
раз Федор Васильич даже доволен, что нет посторонних: надо об «деле» с женой переговорить. Начинается сцена обольщения. К удовольствию Струнникова, Александра Гавриловна даже
не задумывается.
Наконец отошел и обед. В этот день он готовится в изобилии и из свежей провизии; и хотя матушка, по обыкновению, сама накладывает кушанье
на тарелки детей, но
на этот
раз оделяет всех поровну, так что дети всесыты. Шумно встают они, по окончании обеда, из-за стола и хоть сейчас готовы бежать, чтобы растратить
на торгу подаренные им капиталы, но и тут
приходится ждать маменькиного позволения, а иногда она довольно долго
не догадывается дать его.
— До кладбища проводить можно, а
на самом кладбище
не имею права служить, — там свое духовенство… А также вот что, молодая особа: ввиду того, что мне еще
раз придется возвращаться за остальными, так вы уж того… еще десяточку прибавьте.
Хоть заботная Фекла и яичницу-глазунью ради сынка состряпала, хоть и кринку цельного молока
на стол поставила, будничная трапеза родительская
не по вкусу
пришлась Алексею. Ел
не в охоту и тем опять прикручинил родную мать. Еще
раз вздохнула Фекла Абрамовна, вспомнив, что сердечный ее Алешенька стал совсем отрезанным от семьи ломтем.
— Ну, эти игры там
не годятся, про них и
не поминайте —
не то как
раз осмеют… — сказал маклер. — Другие надобно знать… Да я обучу вас по времени… А теперь — прежде всего оденьтесь как следует,
на руки перчатки наденьте в обтяжку, да чтоб завсегда перчатки были чистые… Под скобку тоже вам ходить
не приходится… Прежде портного — зайдите вы к цирюльнику, там обстригут вас, причешут.
Кто в первый
раз попадал в City
на одну из улиц около Британского банка, тот и сорок один год назад бывал совершенно огорошен таким движением. И мне с моей близорукостью и тогда уже
приходилось плохо
на перекрестках и при перехождении улиц. Без благодетельных bobby (как лондонцы зовут своих городовых) я бы
не ушел от какой-нибудь контузии, наткнувшись
на дышло или
на оглобли.
На галерее я ни
разу не сидел, а попадал прямо в залу, где, как известно, депутаты сидят
на скамейках без пюпитров или врассыпную, где
придется. Мне могут, пожалуй, и
не поверить, если я скажу, что
раз в один из самых интересных вечеров и уже в очень поздний час я сидел в двух шагах от тогдашнего первого министра Дизраэли, который тогда еще
не носил титула лорда Биконсфильда. Против скамейки министров сидел лидер оппозиции Гладстон, тогда еще свежий старик, неизменно серьезный и внушительный.
Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда
не раз небось
приходилось ему мерзнуть около обоза, он
на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами.
Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть
раз в жизни
приходилось дирижировать, привыкают смотреть
на мальчиков строго и нелюдимо. Эту привычку
не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел
на него исподлобья и сказал...
Везде,
на каждом шагу,
приходится быть актером; особенно это необходимо потому, что болезнь излечивается
не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по отношению к пациентам, обращающимся ко мне в первый
раз; я видел в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что это вовсе
не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Я ответил, что покамест наверное ничего еще нельзя сказать, что кризис будет дней через пять-шесть. Для меня началось ужасное время. Мать и дочь
не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик умер; для его спасения они были готовы
на все. Мне
приходилось посещать больного
раза по три в день; это было совершенно бесполезно, но они своею настойчивостью умели заставить меня.
На другой день после этого свидания
пришелся как
раз праздник Св. Троицы, выпавший в этом году
на день великомученика Тимофея, когда, по народным сказаниям, бывают знамения перед неурожаем. Село Переброд в церковном отношении считалось приписным, то есть в нем хотя и была своя церковь, но отдельного священника при ней
не полагалось, а наезжал изредка, постом и по большим праздникам, священник села Волчьего.
Однажды, сидя еще
на берегу, он стал дразнить моего старшего брата и младшего Рыхлинского, выводивших последними из воды. Скамеек
на берегу
не было, и, чтобы надеть сапоги,
приходилось скакать
на одной ноге, обмыв другую в реке. Мосье Гюгенет в этот день расшалился, и, едва они выходили из воды, он кидал в них песком. Мальчикам
приходилось опять лезть в воду и обмываться. Он повторил это много
раз, хохоча и дурачась, пока они
не догадались разойтись далеко в стороны, захватив сапоги и белье.
За игорным столом
приходилось даже иногда говорить кой с кем; но
раз я попробовал
на другой день, тут же в комнатах, раскланяться с одним господчиком, с которым
не только говорил, но даже и смеялся накануне, сидя рядом, и даже две карты ему угадал, и что ж — он совершенно
не узнал меня.
Никогда ни о чем
не просил; зато
раз года в три непременно являлся домой
на побывку и останавливался прямо у матери, которая, всегда так
приходилось, имела свою квартиру, особую от квартиры Версилова.
Ну, сколько
раз приходилось тебе писать, и всякий
раз для тебя всю черновую составь; все оттого, что
не служба
на уме, а в сюртучке по Адмиралтейскому бульвару шляться за мамзелями, —
не раз видал…
В обоих случаях Круциферскому
не приходилось ничего делать, а смерть падала
на его счет, и молодой доктор всякий
раз говорил дамам: «Странная вещь, ведь Яков Иванович очень хорошо знает свое дело, а как
не догадался употребить t-rae opii Sydenhamii капель X, solutum in aqua distil lata [Сиденгэмовой настойки опия капель 10, разведенных в дистиллированной воде (лат.).] да
не поставил под ложечку сорок пять пиявок; ведь человек-то бы был жив».
Углаков по-прежнему бывал у Марфиных каждодневно и всякий
раз намеревался заговорить с Сусанной Николаевной порешительнее, но у него ни
разу еще
не хватило
на то духу: очень уж она держала себя с ним осторожно, так что ему ни
на минуту
не приходилось остаться с ней вдвоем, хотя частые посещения m-r Пьера вовсе, по-видимому,
не были неприятны Сусанне Николаевне.
Аграфене случалось пить чай всего
раза три, и она
не понимала в нем никакого вкуса. Но теперь
приходилось глотать горячую воду, чтобы
не обидеть Таисью. Попав с мороза в теплую комнату, Аграфена вся разгорелась, как маков цвет, и Таисья невольно залюбовалась
на нее; то ли
не девка, то ли
не писаная красавица: брови дугой, глаза с поволокой, шея как выточенная, грудь лебяжья, таких, кажется, и
не бывало в скитах. У Таисьи даже захолонуло
на душе, как она вспомнила про инока Кирилла да про старицу Енафу.
— Я считаю долгом объясниться с вами откровенно, Лука Назарыч, — ответил Мухин. — До сих пор мне
приходилось молчать или исполнять чужие приказания… Я
не маленький и хорошо понимаю, что говорю с вами в последний
раз, поэтому и скажу все, что лежит
на душе.
Впрочем, еще
раз она появилась. В руках у нее был сверток — два фунта масла и два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц
не взял. И очень этим гордился, вследствие юности. Но впоследствии, когда мне
приходилось голодать в революционные годы,
не раз вспоминал лампу-«молнию», черные глаза и золотой кусок масла с вдавлинами от пальцев, с проступившей
на нем росой.
Все светлело в мозгу, и вдруг без всяких учебников, без советов, без помощи я сообразил — уверенность, что сообразил, была железной, — что сейчас мне
придется в первый
раз в жизни
на угасающем человеке делать ампутацию. И человек этот умрет под ножом. Ах, под ножом умрет. Ведь у нее же нет крови! За десять верст вытекло все через раздробленные ноги, и неизвестно даже, чувствует ли она что-нибудь сейчас, слышит ли. Она молчит. Ах, почему она
не умирает? Что скажет мне безумный отец?
Он сидел
на том же месте, озадаченный, с низко опущенною головой, и странное чувство, — смесь досады и унижения, — наполнило болью его сердце. В первый
раз еще
пришлось ему испытать унижение калеки; в первый
раз узнал он, что его физический недостаток может внушать
не одно сожаление, но и испуг. Конечно, он
не мог отдать себе ясного отчета в угнетавшем его тяжелом чувстве, но оттого, что сознание это было неясно и смутно, оно доставляло
не меньше страдания.
Тому и другому
пришлось оставить сотрудничество после следующего случая: П.И. Кичеев встретил в театре репортера «Русского курьера», которому он
не раз давал сведения для газеты, и рассказал ему, что сегодня лопнул самый большой колокол в Страстном монастыре, но это стараются скрыть, и второе, что вчера
на Бронной у модистки родились близнецы, сросшиеся между собою спинами, мальчик и девочка, и оба живы-здоровы, и врачи определили, что они будут жить.